Этот сайт использует «cookies» и получает данные о вашем ip-адресе - узнать подробнее.
Если вы не согласны со сбором данных немедленно покиньте сайт.

Леонид Юзефович – о жизни в Улан-Удэ, исторической прозе и уравнявшем всех Интернете

Леонид Юзефович – о жизни в Улан-Удэ, исторической прозе и уравнявшем всех Интернете

Писатель Леонид Юзефович стал главным гостем XXIII Книжного салона в Бурятии, прошедшем в Национальной библиотеке 27 сентября. Накануне этого события мы встретились с ним за чашкой кофе и поговорили о литературе, классиках, соседстве истории и реализма в кино и книгах. И, конечно, про один из его родных городов — Улан-Удэ.

— Я знаю, что вы неравнодушны к Забайкалью, Бурятии, буддизму. И тем не менее хотелось бы узнать, почему вы приняли приглашение на Книжный салон в Улан-Удэ. Полагаю, это далеко не единственное приглашение. Что вас сподвигло?

— Прежде всего, сподвигло желание увидеть не чужой для меня город. Здесь я прожил в молодости два года, это как сейчас для меня 20 лет. Потому что все впечатления острее, память лучше, мир еще свеж, и ты все запоминаешь очень хорошо. И чувства ты испытываешь сильные. Вообще те места, где мы живем в детстве и юности, они остаются для нас важны на всю жизнь. Я уже много где побывал и накопил много впечатлений туриста, а человеческие впечатления у меня от двух городов — это мой родной город Пермь на Урале и Улан-Удэ, где я жил в юности. Поэтому я и приехал.

— Как вы относитесь к таким приглашениям, которые к вам поступают?

— У меня всегда главный критерий — хочу я поехать в этот город или не очень. Если в этом городе я много раз бывал или мне он кажется не очень интересным, то не езжу. А если никогда не бывал… Я вообще очень люблю ездить по российским губернским городам, побывал во многих.

— С чем вы приехали сюда и с чем уедете из Бурятии?

— Для меня важны воспоминания. Я приехал с женой, которая здесь никогда не была. И я хочу, чтобы она посмотрела на места, где я когда-то жил. Я жил на Дивизке, был офицером и служил в дивизии, которая располагалась там. Когда я приезжал 10 лет назад, еще сохранился деревянный дом, где я снимал комнату. Хочу, чтобы мы сходили на Селенгу, поднялись на место, где было японское кладбище на сопках. Съездим в Иволгинский дацан.

Я сейчас пишу, точнее, думаю над мемуарными вещами. Мемуары настоящие я не напишу: нет времени, да и живу я жизнью обычного человека, лет до 50-ти никаких знаменитых людей не знал. И у меня, собственно, нет знаменитых друзей, о ком бы я мог вспоминать. Но мемуарные рассказы о моей юности мне бы хотелось написать.

— Что для вас важнее в книгах: художественное изображение или все же историчность, реализм?

— Я скажу так: в точности есть своя поэзия. Точность поэтична. И часто наше сердце откликается на какие-то вещи, которые кажутся нам точно сказанными. Поэтому нет противоречия между документальностью и эмоциональным восприятием факта. Мои последние книги документальны, но они описывают эмоции. Академические историки больше заняты другими вещами: их интересуют мысли, политическая принадлежность, даты. Для меня главное — эмоциональная составляющая моих героев. И мои книги будят эмоции, хотя и написаны достаточно сдержанно.

— Бывают произведения, которые основаны на реальных событиях, но в нем есть неточности. Часто такое случается в кино. Как вы к этому относитесь?

— Режиссер Снежкин снял исторический фильм по моей повести «Контрибуция», действие происходит в 18-м году. И когда я его первый раз посмотрел, то ужасно разозлился. Потому что там масса исторических ошибок, неточностей. Он мне показывал еще черновой вариант, поэтому кое-что удалось исправить, но не все. Позже, когда на фестивале показывали этот фильм, я вспомнил одну историю. Однажды на выставке к Полю Сезанну подошла женщина и сказала, что «у вас тут нарисована женщина на картине, так вот, Сезанн, таких женщин не бывает». На что художник ей ответил: «Мадам, это не женщина, это картина». Так вот то же самое. Кино — это не история, это кино. Я автор сценария нескольких исторических фильмов. И понимаю, что я-то режиссеру могу написать еще. Но для режиссеров и актеров главное — кино, а не то, верно или неверно в нем что-то отражено. Например, Ивана Грозного я воспринимаю в роли актера Черкасова. Но и Александра Невского я тоже воспринимаю в исполнении актера Черкасова. Хорошие исторические фильмы обладают способностью творить реальность, они замещают собой реальность. С этим просто надо смириться. Вообще если человек хочет что-то понять о прошлом, он ни в коем случае не должен читать исторические романы. Они ничего не скажут. Надо читать источники, сочинения современников, исторические труды. Тогда более-менее сложится какая-то адекватная картина. Если говорить обо мне, то в моих документальных книгах важно, как написано. Я стараюсь писать литературно. Опять же моя цель — вызвать эмоциональное участие.

— Вы выделяете среди своих книг какую-то одну или несколько? Считаете, может быть, главной в вашей жизни?

— Две книги для меня важны, потому что они имели наибольший отклик. «Самодержец пустыни» о бароне Унгерне и «Зимняя дорога» о генерале Пепеляеве и красном командире Строде. Я с ними дольше жил, они потребовали большего числа ударов сердца и большей интенсивности этих ударов. Это же не только об Унгерне, это десятки людей, которые были втянуты в этот мир. И Пепеляев, и Строд. Ты начинаешь писать, как Карамзин: ничего не было до тебя, или это ничего не стоит. Например, в советское время какие-то брошюры писались, но они ничего не стоят. Когда есть какая-то база, ты добавляешь туда что-то свое. Когда нет этой базы, а только источник, документы, архивы, газеты, то ты пишешь, как Карамзин. До него не было другой истории России, и он не знал, что за чем поставить, должен был сам все структурировать. Хотя сейчас, например, читать его абсолютно невозможно. При этом в примечаниях у него содержится масса интересных фактов.

— Есть ли другие книги, которые на вас сильно повлияли? То есть стали вашей базой, от которой вы отталкивались при написании произведений.

— Когда-то мне один умный человек сказал: «Ты знаешь, если ты будешь стараться писать, как Шекспир, ты все равно не напишешь так же. Но у тебя будет высокий уровень стремлений. А если ты захочешь писать, как какой-то писатель, живущий в твоем городе, пусть даже и хороший, то ты напишешь еще хуже». Поэтому моими образцами всегда были Плутарх, Тацит и Фукидид. И потом, они же писали не как современные академические историки, они писали о людях. И мне хотелось написать примерно так же.

— Вы следите за современными писателями?

— Да. Я стараюсь помогать молодым авторам в меру своих возможностей. Сейчас трудная ситуация на книжном рынке, поэтому стало сложнее. Стараюсь помогать, во-первых, землякам — это жители Перми и Екатеринбурга, во-вторых, вообще провинциалам. Я знаю, что участь провинциального молодого писателя тяжела. Хотя сейчас, конечно, Интернет уравнял нас всех. Неважно, где ты живешь. Если тебя читают в Интернете, то скорее всего тебя издадут и на бумаге.

— Как вы считаете, кто из классиков «дышит» современностью? Кто сегодня как никогда актуален?

— Так всегда было, что среди классиков вдруг кто-то становится более актуальным, кто-то менее. Возможно, я ошибаюсь, и меня кто-нибудь поправит, но мне кажется сейчас очень актуален Николай Лесков. Еще 20-30 лет назад он не был таким популярным. Мне кажется, он актуален, потому что говорит о России так, как никто не говорил. С огромной любовью и очень большой печалью. Это большой писатель, и он единственный, кто может стоять рядом с Толстым и Достоевским.

— Как вы относитесь к Пушкину?

— Все пишущие люди относятся к Пушкину одинаково. Потому что он же был первым, кто аккумулировал весь национальный опыт, бывший до него. Такие авторы есть в каждой литературе. Люди и до него чувствовали, но говорили совсем о других вещах. Был до него, например, Державин, отличный поэт. Но первым простые человеческие чувства высказал Пушкин: страх смерти, страх взросления, восторг юности, — то, что и нам сейчас близко.

Стихи вообще долговечнее, чем проза. Я знаю наизусть множество стихов Пушкина. И в минуту жизни трудную, или когда чищу картошку, или когда гуляю один, я их читаю про себя или напеваю, и они мне многое говорят. Пушкин вскрыл тайну русского языка, он первым увидел невероятную легкость письма, глубину, музыку. Проза Пушкина имеет для меня исключительно историческое значение, мне интересно, как жили и думали люди в то время, как другие люди писали об этом. Но мою душу и сердце проза Пушкина все же оставляет спокойной, а стихи… Он увидел музыку языка, которую до него никто не почувствовал. С возрастом Пушкина любят все.

03.10.2018 Автор: Марина Пантаева, ulan.mk.ru

Комментарии

Модуль "Форум" не установлен.

Авторизуйтесь, чтобы добавлять комментарии

Последние комментарии